Господина Перье душили слезы. Развалился в его кресле — в грязных сапогах, с сигаретой в зубах! Даже Огюст не осмеливался садиться в него, когда бывал в гостях во время отпуска. А ему самому приходится шагать со всей этой швалью с парижских окраин… Неужели не встретится ни один человек, который мог бы освободить его? Господин Перье ухватился за эту мысль и стал внимательно разглядывать прохожих.

Их гнали и по кривым уличкам, и по прямым бульварам. Вначале у всех была одна мысль: куда? Но люди были измучены голодом и усталостью, и вскоре им все стало безразлично. Они шли, как стадо скота на бойню, зная, что надеяться уже не на что и сопротивление не поможет. Их подгоняли пинками и бранью, но все без толку. Пленники стали равнодушны даже к ударам и плелись все медленнее.

Вышли на довольно широкую улицу. Вдруг жандармы кулаками, ногами и рукоятками пистолетов стали оттеснять пленных к самому тротуару. Навстречу ехал какой-то важный генерал. Неторопливо бежала пара раскормленных вороных — генерал, видно, не спешил. К тому же рядом с ним сидела разодетая метресса с белой болонкой на коленях. Вдруг из толпы пленников раздался нечеловеческий вопль:

— Ваше превосходительство! Куда они меня гонят? Я не виновен!..

Небольшой лысый толстяк, у которого весь затылок был покрыт запекшейся кровью, рвался, как безумный, к коляске. Генерал кинул на него равнодушный взгляд и отвернулся, нагнулся к даме и пощекотал затянутыми в перчатку пальцами шею собачки. Собачонка оскалила зубы. Дама осклабилась.

Господин Перье получил лишь два удара в грудь и один, особенно чувствительный, в челюсть. Улучив момент, когда жандармы, вытянув шеи, как гусаки при виде незнакомого пса, повернули головы к генералу, какой-то пленник в синей блузе сбросил деревянные башмаки, перемахнул через низкую изгородь и с быстротой птицы перелетел через садик. Три, четыре выстрела грянули ему вслед. Но пули не задели беглеца, или он отделался легкой царапиной и, перемахнув следующую изгородь, скрылся из виду.