Сонечка. Заладили свое при посторонних.

Нина. Скажите, где застраховано это имение?

Квашнева. Не здешняя вы?

Нина. Нет, проездом.

Квашнева. Ну, то-то. Сколько я крови через его страховку испортила – сказать трудно, нигде не застраховано – вот и все. На что глухой наш уезд, а даже мужик последний от огня в сохранности, кроме Клавдия Петровича, подите с ним поговорите…

Нина. Вот и прекрасно, очень кстати…

Квашнева. Да… Ну да… (Помолчав.) Что кстати-то?

Нина. Это меня очень устраивает.

Квашнева. Устраивает; конечно, – не пешком же вам за собой чемодан таскать… Клавдий Петрович тарантас одолжит с удовольствием.

Нина. Именье огромное, я слыхала, должно быть, Коровин прекрасный хозяин.

Квашнева. Да уж такой хозяин… По правде скажу – все мы живем с прохладцей, не торопясь, не как в других уездах; там и фабрики, телефоны, и не разберешь – помещик это или жулик: слава богу, телефона у нас нет и в помине. Как можно с человеком говорить и рукой его нельзя достать, ведь он тебе в трубку такое брякнет – поди потом, судись!

Сонечка. Что это вы, мама.

Квашнева. Говорю, значит, знаю, не перебивай. Живем тихо, ну, а уж на Клавдия Петровича плюнешь иногда, до чего увалень.

Нина. А что?

Квашнева. Нельзя сказать, чтобы ленив, а необыкновенный увалень: в поле ему ехать – дрожки эти с утра до ночи у крыльца стоят, а он лежит на диване, переворачивается.

Сонечка. На стене газеты читает, в зале штукатурка обвалилась, под ней старые газеты, честное слово.

Квашнева. А ты не смейся при посторонних, кто смеется, тот глупый. Прислугу такую же завел: вот этого Нила, прости господи, да чучелу Катерину. Нарочно таких не выкопаешь… Так вы куда это едете?