Шлюсс, со слезами на глазах, попытался обнять Пехтуру.

– Будет, будет, смерть еще не разлука. Бодрись, друг. Выпей глоток, сразу станет легче.

– Что верно, то верно, – сказал тот. – Все-таки у тебя доброе сердце, братец. А ну, подымайся по сигналу, ребята!

Шлюсс вытер ему лицо грязным, но надушенным платком, и они снова выпили. В розовом свете алкоголя и заката плыл мимо Нью-Йорк; поезд подошел к Буффало, и снова, горя огнем, они увидали вокзал. Бедный Хэнк уже мирно спал, склонясь на плевательницу.

Курсант Лоу и его сосед, похолодев от предчувствия, встали и подняли своих спутников. Шлюсс выразил некоторое нежелание выходить. Он сказал, не может быть, это не Буффало, в Буффало он бывал сто раз. Приятели держали его на весу и уверяли, что это оно самое и есть, а кондуктор, сердито взглянув на них, исчез. Лоу и Пехтура надели фуражки и вывели штатских в коридор.

– Слава Богу, что мой сын был слишком молод, чтоб попасть в солдаты, – сказала какая-то женщина, с трудом протискиваясь мимо них, а Лоу спросил Пехтуру:

– Слушай, а что с ним будет?

– С кем? – опросил тот, поддерживая Шлюсса.

– С тем, что остался. – И Лоу показал на спящего.

– А, с ним! Да бери его себе, если хочешь.

– Как, разве он не с тобой ехал?

На станции было шумно и дымно. За окнами спешили и суетились пассажиры и носильщики, и, двигаясь по коридору, Пехтура ответил:

– Кой черт, я его никогда в жизни не видел. Пусть проводник его выметет с мусором или оставит, пусть делает с ним что хочет.

Они наполовину тащили, наполовину несли обоих штатских, и хитрый, как черт, Пехтура провел их вдоль всего поезда и вывел через общий вагон. На перроне Шлюсс обнял его за шею.