Тем более, что манеры у обоих были безукоризненные, оба ели бесшумно, и надо было видеть, как, держа осанку, капитан резал на тарелке свой черный хлеб – на фоне глухого, неотчетливого выговора пруссака, способного, перелив себе в кофе молока, нагнуться к чашке и всосать излишки со звуком, который, признаться, русский не слыхивал с тех времен, когда покинул свое отчизну, – если только сам не производил. Он вспомнил соответствующее слово. Сёрбать.

С виду Вилли был здоровый немец. Даже ражий. Бледно-голубые глаза и рыжеватость. Несмотря на первые сеансы химиотерапии, он сохранял еще волосы, хоть и редкие, но всегда аккуратно зачесанные. Он был из-под Гейдельберга, окультуренный близостью к старинному университетскому центру, и речь его была отчетлива, спокойна и сложна. Была проблема восприятия. Обычно, после второго раза («Ви, битте?» – «Как, пожалуйста?»)Вилли понимал, что русский надумал у него спросить. Прусский эмигрант в Баварии сначала русского совсем не понимал, но отвечал охотно, а иногда от себя о чем-то информировал (русский, не понимая, для простоты кивал). После ужина пруссак спрятал в рукав ломоть ржаного хлеба, и Вилли с Максом (как звали капитана рейха) соприкоснулись над столом глазами, друг друга взаимопонимая.

Что не смущало пруссака. Будучи служащим почты, Артур неизменно опаздывал не только на фрюштюк, но и на таген- и на абендэссен. Что всякий раз объяснял тем, что в Мюнхене ему якобы плохо починили часы (прикладывание к уху, демонстрация бедного циферблата). Негодная работа! Хотя взяли двадцать марок, за которые можно купить пару новых (даже четыре, не выдержал однажды Вилли:«Если попадешь на ангебот» – дешевую, то есть, распродажу). При этом разговоре каждый из них бросал взгляд на часы русского, тонкий циферблат с фосфорными стрелками и золотой птичкой.

За ужином Вилли сказал, что во вторник срок его истекает.

– Уже? – воскликнул русский.