– Так ведь это не рождественская.

– Ну и что. Все равно она мне нравится. От нее так радостно на душе.

– Какая это? «Глиняный кувшинчик»? – спрашивает Картошка. – Да-да, помню.

Играть «Глиняный кувшинчик», когда над вами нависла тень Бомбы, это, по мнению мистера Эккерли, даже еще кощунственнее, чем, сидя в бывшем бомбоубежище, болтать о стронции-девяносто. Каково же ему, когда Картошка и Пальчик начинают подпевать надсадному реву геликона, а потом и вовсе, взявшись за руки, пускаются в пляс?

поют они. Внезапно Картошка громко кричит

– Всем, всем счастливого Рождества! Не страшны нам вражьи силы! И к черту в пекло Бомбу!

– Гори она огнем! – подхватывает Пальчик. – Чихать нам на нее!

– Мы, да чтобы нос вешали? Ни в жизнь! – включается Фред, и старушки в один голос бойко повторяют:

– Ни в жизнь!

Нос повесил один мистер Эккерли. Он не в состоянии больше переносить это пение под гул геликона и, весь содрогаясь, выбирается наружу.

– Можно мне теперь подудеть в твою трубу, Фред? – спрашивает Пальчик. – Одну ноту, как в прошлом году.

– А чего же, – соглашается Фред. – Можно и подудеть в старую жестянку.

– Отлично, – говорит Картошка. – Превосходно. Пошли все выйдем.

Они выходят в сад, и Пальчик, любовно обхватив геликон, направляет раструб в небо. Какой вентиль нажимать, она уже не помнит, но Фред ей показывает, а потом командует:

– Все. Теперь валяйте дуйте со всей силы, мисс. Приготовились… Раз, два, три!

Пальчик дунула что было мочи, из глотки геликона вырваля резкий грубый звук: «Апчхи!» – и полетел как издевка и вызов в ночную тьму.

– Превосходно, – одобрила Картошка. – Сам архангел Гавриил не сумел бы лучше. Как вам наш новый трубач, мистер Эккерли?