— Дорогой мой, — проговорил Монкорне, увлекая де Суланжа в сторону, — сегодня утром император изволил милостиво отозваться о вас, и ваше производство в маршалы — дело решенное.

— Император не жалует артиллерии.

— Да, но он обожает дворянство, а вы из «бывших». Император сказал, — продолжал Монкорне, — что тех, кто женился в Париже во время войны, не следует считать опальными. Ну, как?

Казалось, граф не воспринимал этих слов.

— А теперь, — снова заговорил полковник, — я надеюсь, вы скажете мне, кто та очаровательная маленькая женщина, что сидит возле канделябра...

При этих словах глаза графа вспыхнули, он стремительно схватил руку полковника.

— Дорогой полковник, — сказал он прерывающимся голосом, — если бы этот вопрос задал мне кто-нибудь другой, я раскроил бы ему череп вот этим свертком золота. Оставьте меня, умоляю вас! Сегодня мне лучше застрелиться, чем... все мне здесь опротивело. Я сейчас уеду. Это веселье, музыка, эти дурацкие смеющиеся лица просто невыносимы!

— Мой бедный друг, — мягко произнес Монкорне, дружески похлопывая Суланжа по руке, — вы слишком горячитесь. А что вы скажете, если я сообщу вам, что Марсиаль влюбился в эту очаровательную даму? Он от нее без ума и даже думать забыл о госпоже де Водремон.

— Посмей он только заговорить с ней, этот хвастунишка, — заикаясь от ярости, вскричал Суланж, — и я превращу его в лепешку, даже если он находится под защитой императорского герба!

Граф в изнеможении упал на диванчик, к которому подвел его полковник. Монкорне медленно удалился, поняв, что Суланж охвачен таким неистовым гневом, что шутки или простое товарищеское участие не успокоят его. Когда полковник Монкорне вошел в большой танцевальный зал, ему прежде всего бросилась в глаза г-жа де Водремон, и он заметил на ее лице, обычно таком спокойном, плохо скрытое волнение. Около нее оказался свободный стул, и полковник сел на него.