Сгущался мартовский вечер. В темноте у подножия Краун-Хилл находилось скопление домов, возносившее черный церковный шпиль в неспокойное, словно дымящееся, закатное небо.

«Все это я хорошо знаю, — подумал он. — И люблю», — признался он сам себе.

Подкатил трамвай; как всегда, над ним с шипением вспыхивали голубые электрические искры. Молодому человеку нравилось смотреть на жаркий огонь, вырывавшийся из обычных проводов.

«Откуда он берется?» — с нервной, едва заметной усмешкой спросил он себя после очередного ослепительного полета искр.

Темнело. Один за другим, тусклые и яркие, зажигались фонари, медные нити дуговых ламп сверкали над головой на фоне неба, быстро темневшего и приближавшегося к цвету монашеского капюшона. Весело громыхая, бежал в сумерках трамвай. Когда дома остались позади, молодой человек, глядевший на закат, увидел вечернюю звезду, яркую далекую звезду, которая словно купалась в дневном свете, а потом вышла на берег ночи. Наклоном головы он поздоровался с явившей себя звездой, и сердце подпрыгнуло у него в груди: в этот миг сильно тряхнуло трамвайный вагон.

— Похоже, она здоровается со мной — звезда, — проговорил он, удивляясь собственному тщеславию.

Над фосфоресцирующей полосой висел узкий и острый лунный серп. На душе у него стало нехорошо.

«Вроде жертвенного ножа. Кому, интересно, он предназначен?» — мысленно произнес Куттс, не позволяя себе задуматься об этом.

Но и не отвечая себе, он как будто ощутил присутствие Констанс, своей невесты, которая ждала его в доме приходского священника там, на севере. И закрыл глаза.

Вскоре трамвай, мчась на всей скорости, выехал из темноты на дымящийся желтый свет последней остановки, где скопище витрин и фонарей пылали золотым костром на полу синей ночи. Трамвай, словно нетерпеливый пес, вбежал в свой дом, с удовольствием вдыхая дым огней.