— Сидите так, не трогайтесь!.. По рублю каждому до сумерек.

Мои жиды сразу поняли, в чём дело, и сидят как вкопанные. Я всё рисую, рисую, рисую…

Мало-помалу, совершенно неожиданно для меня, группа начинает приходить в хорошее расположение духа.

— Жиды! — кричу я, — горюйте!

А старуха отвечает:

— Чего нам горевать, коли вы обещали нам по рублю? Пускай горюет тот, у кого заработка нет!

Я должен был пригрозить им, что ничего не заплачу.

Однако мне пришлось набрасывать эскиз два вечера подряд; потом жиды два месяца позировали у меня в мастерской.

Пусть Святецкий говорит, что хочет, — картина хорошая, вовсе не холодная; в ней и правда, и пропасть натуры. Я даже оставил молодой жидовке её веснушки. Лица могли бы быть более красивыми, но не могут быть более правдивыми и иметь больше характера.

Чем больше я думал об этой картине, тем легче переносил утрату Кази. И вот, когда Святецкий напомнил о ней, мне показалось, что это было Бог знает как давно. Святецкий натянул другой сапог, а я начал наставлять самовар.

Пришла с булками старуха Антониха (Святецкий в течение года — и, притом, совершенно напрасно — уговаривает её повеситься) и мы засели за чай.

— С чего ты сегодня такой весёлый? — сердито спрашивает меня Святецкий.

— Почём я знаю… Увидишь — нам предстоит какая-то неожиданность.

В эту минуту мы слышим треск лестницы, ведущей в мастерскую.

— Хозяин… Вот тебе твоя неожиданность! — говорит Святецкий.

Он чуть не давится горячим чаем, вскакивает; а так как наша кухня проходная, — прячется в мастерской за костюмы и кричит из своего прикрытия задыхающимся голосом:

— Душечка, он тебя ужасно любит, поговори с ним!

— Он обожает тебя, — отвечаю я и тоже лечу к костюмам, — поговори лучше ты!

В это время двери отворяются и входит… кто? — не хозяин, а сторож дома, в котором живут Сусловские.