С грустью вспомнил о той жалкой горсти, которую я засунул за пазуху, и захотел узнать, что сталось с ней. Я предложил Тоби совместно обследовать наши карманы. Мы уселись рядом на траву, и Тоби первый стал вытаскивать свои запасы: фунт табаку, покрытый снаружи крошками морских сухарей, четыре или пять ярдов ситцу с узором, несколько испорченным желтыми пятнами от табака, и, наконец, маленькая горстка чего-то мягкого, липкого и бесцветного, что он сам в первую минуту затруднился определить. Это была смесь крошек хлеба и кусочков табаку, сделавшаяся похожей на тесто, размокшая от пота и дождя. В другое время я счел бы это несъедобным, но теперь смотрел на эту массу как на бесценное сокровище и постарался с особой осторожностью переложить ее на большой лист, сорванный с соседнего куста. Тоби объяснил мне, что нынче утром он положил себе за пазуху два сухаря, рассчитывая пожевать их дорогой.

Судя по состоянию, в котором были найдены продукты моего товарища, можно было ожидать, что мои окажутся в столь же плачевном виде. Несколько кусочков хлеба, несколько ярдов белой бумажной ткани и несколько фунтов отборного свернутого жгутом табака составляли все, чем я владел.

Я убедил своего спутника, что как бы ни были малы наши запасы, мы должны разделить хлеб на шесть равных порций, каждая из которых будет дневным пропитанием для нас. Он согласился. Я снял свой шелковый шейный платок и, разрезав его ножом на шесть кусочков, завернул в них все порции по отдельности. Каждая из них составляла приблизительно то, что может уместиться на столовой ложке. Завернув все в небольшой сверточек, я вручил его Тоби на хранение, упрашивая не соблазняться содержимым. Остаток этого дня мы решили поститься, так как завтракали поутру.

Вскочив снова на ноги, мы осмотрелись кругом в поисках приюта: ночь, судя по виду неба, обещала быть темной и бурной. Наконец, мы нашли лощинку, достаточно просторную, уединенную и, как нам казалось, защищенную от дождя и ветра.