Мы немедленно начали собирать ветки деревьев, валявшиеся кругом, для постройки шалаша на ночь. Несколько минут, оставшихся до темноты, мы употребили на то, чтобы покрыть нашу хижину широколиственной травой, росшей в трещинах лощины. Затем забрались туда и усталые улеглись на покой.

Забуду ли я когда-нибудь эту ужасную ночь? От бедного Тоби я не мог добиться ни слова. Единственным утешением было бы услышать его голос, но он молча лежал всю ночь, скрючившись, точно разбитый параличом, и дрожал. Дождь лил такими потоками, что наш бедный навес казался словно сделанным на смех. Напрасно я старался укрыться от бесконечных потоков, лившихся на меня: защищая одну сторону, я неминуемо подставлял дождю другую, и вода непрестанно находила новые отверстия, чтобы промочить нас.

Понятно, что я проснулся, как только уловил слабое мерцание чего-то вроде зари, и, схватив своего товарища за руку, объявил ему, что солнце всходит. Бедный Тоби поднял голову и после некоторой паузы сказал хриплым голосом:

— Очевидно, дружок, мои топовые фонаре потухли: с открытыми глазами мне темнее, чем когда они были закрыты.

— Глупости! — воскликнул я, — ты еще не проснулся.

— Не проснулся! — завопил Тоби в ярости, — не проснулся! Ты хочешь меня убедить, что я спал, да? Это оскорбление — предположить, что человек может заснуть в такой мокроте!

Пока шло это объяснение, стало немножко светлее, и мы выползли из нашего логовища. Дождь перестал, но все кругом было мокро. Мы стащили с себя намокшее платье, выжали его, насколько могли, и стали думать о том, чтобы нарушить наш пост, так как прошло уже двадцать четыре часа с тех пор, как мы поели. Сначала мы разделили дневные порции на две равные части и, завернув одну из них, чтобы вечером подзакусить, разделили остальное возможно ровнее и стали тянуть жребий, кому первому выбирать. Я мог бы поместить кусочек, выпавший на мою долю, на кончике пальца, но, несмотря на это, постарался, чтобы прошло добрых десять минут, прежде чем я проглотил последнюю крошку.