— А что такое? — насторожился жадный крестьянин, вытаращив глаза.

— Я бы продал вам по дешевке все свое добро.

— Когда надо платить, дешевки не бывает, — глубокомысленно изрек Виолет.

— Я собираюсь уехать из здешних мест и уступил бы вам ферму в Муссо, службы, посевы, скот — все гуртом за пятьдесят тысяч.

— В самом деле?

— Подходит вам?

— Черт возьми, надо еще подумать.

— Ну, давайте потолкуем... Но мне нужен задаток.

— А у меня ни гроша.

— Дайте слово.

— Это извольте.

— Скажите: кто вас сюда подослал?

— Просто я возвращался оттуда, куда ездил, и завернул к вам, повидаться.

— Возвращался пешечком? Ты что же, за дурака меня принимаешь? Врешь — так фермы моей не получишь.

— Ну... господин Гревен меня послал — вот и все. «Сходи, говорит, за Мишю, он нам нужен. А не застанешь — так подожди». Я и понял, что, значит, нынче мне надо просидеть здесь вечерок.

— А парижские франты всё еще в замке?

— Вот уж не знаю; но в гостиной там кто-то был.

— Ну, получишь ферму. Поговорим толком. Жена, сходи-ка за вином, чтобы спрыснуть наш уговор. Возьми лучшего, руссильонского, из погребов бывшего маркиза... Мы не дети, толк в вине знаем. На пустой бочке, у входа, стоят две бутылки, да прихвати еще бутылочку белого.

— Вот это дело, — сказал Виолет, никогда не пьяневший. — Выпьем!

— У вас пятьдесят тысяч спрятано под половицами в вашей комнате, на том месте, где кровать. Вы уплатите их мне через две недели после заключения купчей у Гревена...

Виолет с изумлением уставился на Мишю и побледнел.

— А-а, вздумал шпионить за отъявленным якобинцем, который имел честь председательствовать в арсийском клубе, и ты воображаешь, что он тебя не раскусит? Я не слепой, я заметил, что у тебя плиты в полу только что заделаны, я и решил, что ты вынимал их, и, уж, конечно, не для того, чтобы посеять там пшеницу. Выпьем!