— Чур, Наташка, мы тут первые! Это — наш домик.

Какая-то ворона-не-ворона в фуражке набекрень и в одном дырявом носке на лапе похлопала их по спине обшарпанным крылом.

— Эрррумий! — каркнула ворона и уже нацелила свой клюв на Наташу.

Наташа испугалась и ударила по листу бумаги ладошкой. Бумажный лист поднялся в воздух, покружился недолго и сел на диван, а ручка упала на пол и закатилась под стол. Стало тихо — вдруг остановились настенные часы. Наташа удивленно захлопала глазами. В наступившей тишине отчетливо прозвучал этот одинокий и беспомощный звук хлопающих ресниц.

— Что это? — воскликнула она. — Почему часы остановились? Почему я моргаю так громко, откуда эти рисунки?

Наташа наклонилась за ручкой, но тут задребезжали стекла, и она невольно выпрямилась.

Распахнулось окно: в комнату ворвался ветер. Он был синий. Наташа ощутила на лице холодноватую упругость его развевающегося плаща, пропахшего дождем. Со двора донесся звук шаркающей по асфальту метлы.

Нарушился обычный порядок вещей: разбежались в разные стороны стулья, закружились по комнате и, налетев друг на друга, повалились — ножки кверху. С писклявым скрипом отворились дверцы платяного шкафа и оттуда выскочили, пританцовывая, взявшись за рукава, папины костюмы — черный и серый — и мамины платья ужасно ярких цветов и странных фасонов. Поехал и тут же накренился на бок стол, опрокинулась на пол стоявшая там тяжелая ваза с сиренью. Длинный неопределенный язык воды заглотил край скатерти, подчеркнув стола врожденную угловатость.

Черный костюм уселся на подоконник и засвистел папин любимый персидский марш, серый упал в кресло и, закинув брючину на брючину, запустил в потолок кольцо дыма. Платья вниз рукавами повисли на трехрожковой люстре и качались, качались. Зашевелили стрелками часы и пошли, отбивая: «так-так, так-так, нетак-нетак».

Стало невозможно.