Тогда я нагнулась к тебе и, проведя рукой по волосам, поцеловала. И в моей любви к тебе в тот момент было много какого-то унизительного сочувствия. В тот вечер я была очень красива, ты сам мне это сказал. Я приколола к поясу белую розу. Вероятно, неслучайно этот незнакомец со своим приятелем сели недалеко от нас. Он не смотрел на меня, но я проигрывала в мыслях, как я встану, подойду к его столу и скажу: — Это я, мой любимый, мой долгожданный, я — твоя. Но в этот момент ему принесли телеграмму, он прочитал, побледнел, прошептал что-то обоим офицерам, и, скользнув по мне загадочным взглядом, вышел.

— И что дальше? — сухо спросил Фридолин, когда она замолчала.

— Ничего. Я знаю только, что на следующее утро я проснулась со страхом. Не знаю точно, чего я больше боялась, то ли того, что он уехал — то ли того, что остался. Не знаю я этого и теперь. Но когда днем я поняла, что он уехал — вздохнула с облегчением. Не спрашивай больше, Фридолин, я рассказала тебе все. Но в то лето на море ты тоже кое-что пережил — я знаю.

Фридолин поднялся и прошелся по комнате.

— Ты права. — Он встал у окна так, что его лицо оказалось в темноте.

— По утрам, — начал он глухим, немного чужим голосом, — иногда очень рано, пока ты еще спала, я имел обыкновение прогуливаться по берегу. Несмотря на то, что было еще очень рано, солнце уже ярко освещало море. Вдоль той части пляжа располагались маленькие загородные домики. Каждый из этих домиков был, как ты помнишь, маленьким, замкнутым в себе мирком. Некоторые из них окружали дощатые заборы и сады, а некоторые — только лес. Купальни отделялись от домиков улицей и полоской пляжа. Не помню, чтобы я встречал кого-нибудь в столь ранний час. А купальщиков вообще никогда не было видно. Но однажды утром я вдруг заметил женскую фигуру, едва видную за забором, которым была обнесена купальня. Она осторожно двигалась вдоль деревянной стены узкой террасы, скользя по ней спиной и руками и глядя на что-то прямо перед собой.