Оказавшись на улице, он распахнул шубу. Началась оттепель: снег таял под ногами и в воздухе уже отчетливо веяло наступающей весной. От квартиры, где жил Фридолин, что располагалась в районе Йозефштат около общественной больницы, до Шрейфогельгассе было едва ли больше пятнадцати минут пешком, и вскоре Фридолин уже поднимался по плохо освещенной крутой лестнице старого дома на второй этаж. Он позвонил, но только раздался старомодный звук колокольчика, как он заметил, что дверь приоткрыта. Сквозь темную прихожую он прошел в комнату и тут же понял, что пришел слишком поздно. Зеленая керосиновая лампа, низко висящая в углу, бросала тусклый свет на одеяло, под которым без движения лежало изможденное тело. Лицо умершего было в тени, но Фридолин помнил его так хорошо, что, казалось, и сейчас видел его во всех деталях: худое, сморщенное, с короткой белой бородкой и неприятными, покрытыми седыми волосами, ушами. Марианна, дочь советника, сидела в ногах кровати. Ее руки были бессильно опущены, словно от невыносимой усталости. В комнате пахло старой мебелью, лекарствами, керосином, кухней, и немного — одеколоном и розовым мылом. Вместе с тем, Фридолин почувствовал сладкий, едва уловимый запах этой бледной девушки, еще такой молодой, но медленно увядавшей год за годом: во время болезни отца она ухаживала за ним и днем и ночью.

Когда он зашел в комнату, Марианна посмотрела на него большими тусклыми глазами, однако в плохо освещенной комнате он не заметил, как при виде него покрылись румянцем ее щеки. Она хотела было подняться, но Фридолин жестом остановил ее, и она, оставшись сидеть, лишь едва заметно кивнула ему.