Произнеся эту тираду, он прошел мимо солдата, даже не взглянув на него, и скрылся в конторе за обитой жестью дверью. Вместо него появился толстяк и повел Фьюкумби – только из снисхождения к его ноге, как он пояснил, – через один двор в другой и там поручил ему ходить за собаками.

В дальнейшем солдат дни и ночи околачивался на дворе и ходил за собаками – поводырями слепцов. Их было тут довольно много, но подобраны они были не по степени пригодности к вождению слепцов (этих несчастных набралось бы тут не более пяти человек), а совсем по иным признакам, главным образом по тому, в какой мере они способны возбуждать сострадание, иными словами – достаточно ли у них жалкий вид, что, впрочем, частично зависело и от питания. У них был до крайности жалкий вид.

Если бы уполномоченный по переписи народонаселения спросил Фьюкумби, какова его профессия, тот бы наверняка смутился, и не только из боязни обратить на себя внимание полиции. Едва ли он назвал бы себя нищим. Он служил в предприятии, снабжающем уличных попрошаек орудиями производства.

Больше не было сделано ни одной попытки превратить его в более или менее сносного нищего. Местные специалисты с первого взгляда установили, что он к этому делу не приспособлен. Ему повезло. Он не обладал ни одним из тех качеств, которые создают нищего, зато обладал тем, чем немногие тут могли похвастать, – настоящей деревянной ногой, – и этого было достаточно, чтобы он получил постоянное место.

Время от времени его вызывали в лавку и предлагали ему предъявить деревяшку представителю ближайшего полицейского участка. Для этого, правда, вовсе не требовалось, чтобы она была настоящей в такой степени, в какой она, к сожалению, была. Полицейский едва смотрел на нее. Почти всякий раз в лавке случайно оказывалась девица Полли Пичем, дочь хозяина, умевшая обходиться с представителями власти.