У Петрония задрожала челюсть, перед глазами пошли круги, он сначала зажмурился, потом открыл глаза и только было открыл рот, чтобы ответить, как… открыла рот госпожа начальница, открыла и, всплеснув руками, перебила Петрония:

– О! Неужели никто не заметил, что нас за столом тринадцать. Боже ты мой!

Все обернулись направо, налево, пересчитали сидевших за столом и… верно, тринадцать!

– Боже, как это никто не заметил! – продолжала супруга уездного начальника. – Милый господин Петроний, вы человек добрый, вы не рассердитесь. Некрасиво, конечно, просить вас так, среди ужина, но, умоляю, перейдите в другую комнату, мы там накроем вам. Я сама вам накрою на стол, только, прошу вас, не сердитесь!

– О, пожалуйста, пожалуйста, – смущенно ответил покрасневший как рак Петроний, и на глаза его набежали две крупные слезы, а горло сразу пересохло, словно он целый год не пил воды.

Что только не пережил, не перечувствовал бедняга Петроний, сидя в другой комнате! Он почти дошел до цели и снова оказался… тринадцатым!

Все пропало! И что ему оставалось делать? Ничего другого, кроме как, скажем, ждать тринадцатого февраля, чтобы умереть в этот день.

Но прежде чем окончательно потерять волю к жизни, он решился на то, на что при других обстоятельствах никогда бы не решился. Это был последний и решающий шаг.

– Или – или! – решительно воскликнул он в своей комнате, вернувшись с ужина, и так ударил кулаком по столу, что со стола упала на пол кофейная мельница, сапожная щетка и глицериновое мыло, которым он умывался по воскресеньям и праздникам.

Прежде всего он спокойно подобрал эти вещи, положил каждую на свое место, а потом сел и написал очень вежливое прошение, в котором просил предоставить ему отпуск.

Итак, в Белград, к министру! Да, к нему, встретиться с ним с глазу на глаз и сказать ему все: «Так, мол, и так, такое, мол, дело!» Нет, нельзя больше идти обходными путями, прямо к министру и… или – или!