Петроний обошел всех знакомых и попрощался с ними, словно уходил в святые места на богомолье. Все пожелали ему удачи, так как уже весь город знал о его путешествии, на которое он отважился впервые в жизни.

Утром он проснулся на два часа раньше, чем обычно, и с нетерпением ожидал на дворе повозку, время от времени выбегая к воротам. Наконец, повозка приехала. Петроний взял чемоданчик, запер свою комнату, перекрестился и сел в повозку.

Дорогой ему не хотелось думать о министре, чтобы заранее не нагонять на себя страху. Он думал о другом, обо всем, что приходило в голову: например, о поднятом верхе повозки, о пыли, о газде Миялке, о столбе, стоявшем во дворе уездной канцелярии, в который был вбит один… два… три гвоздя. Три – это точно, но ему все кажется, что их четыре. Так он думал о всякой всячине, пока перед глазами его не появился министр и строго не спросил его:

– Ваше имя?

– Петроний Евремович, ваш покорный слуга.

Петроний поскорее прогоняет это видение и заводит разговор с кучером:

– Ну как, приятель, ты женат?

– Да, сударь.

– Хорошо, хорошо! А дети, дай бог им здоровья, у тебя есть?

– Нет, сударь, все померли.

– Хорошо, хорошо, – рассеянно отвечает Петроний, так как в этот момент у него перед глазами появляется господин министр, и он уже не слышит, что отвечает ему кучер.

Кучер недовольно оборачивается к нему, хлещет кнутом лошадей, и они ускоряют бег.

– Эта, левая твоя, стара! – опять начинает господин Петроний.

– Стара, сударь, а тянет получше многих молодых.

– Сколько ей?

– Не поверишь, но ей, должно быть, двадцать один год. Не знаю точно, но столько ей, пожалуй, будет.

– Двадцать один?… Так, так, и тянет получше многих молодых… тянет… да.

Замолчал тут Петроний и стал думать об этой лошади: о том, что ей двадцать один год и что она «тянет получше многих молодых». Долго он думал об этом, и вдруг опять перед глазами его появился господин министр, громадный человек с бородой, страшный и строгий, и спросил его: