Он спросил, не размышлял ли я о старом холостяке, который в канун рождества рыдает над полуистлевшими любовными письмами. Я ответил, что размышлял и пришел к заключению, что он просто старый идиот.

— Не подойдет ли какой-нибудь собачий сюжет? — продолжал он. — Что-нибудь об умирающей собаке? Это все любят.

— Нашли рождественскую тему! — возразил я.

Поговорили мы и о соблазненной девушке, но отказались от нее, — этот сюжет увел бы нас слишком далеко от прямого назначения журнала, являющегося «другом домашнего очага», как сказано в его подзаголовке.

— Что ж, придется вам еще денек-другой поразмыслить, — решил редактор, — мне уж очень не хочется обращаться к Дженксу. Когда он впадает в сентиментальное настроение, он переходит на язык уличного торговца, а наши читательницы не любят сильных выражений.

Я решил пойти попросить совета у одного из моих друзей, весьма известного и любимого писателя, — пожалуй _самого_ известного и любимого из современных писателей. Я очень гордился его дружбой, потому что он действительно был великим человеком. Нельзя, однако, сказать, чтобы он был по-настоящему великим, как те действительно великие люди, которые меньше всего думают о собственном величии. Но великим в общепринятом значении этого слова он бесспорно был. Любая написанная им книга расходилась в количестве ста тысяч экземпляров в течение первой же недели, а каждая его пьеса делала полные сборы пятьсот раз подряд. И о каждом его новом произведении, говорили, что оно умнее, глубже и замечательнее всех предыдущих.

Всюду, где говорят по-английски, его имя не сходило с уст и произносилось с глубоким уважением. Где бы он ни появлялся, его чествовали, превозносили, баловали. Описания его очаровательного дома, его очаровательных изречений и поступков его очаровательной сербы попадались во всех газетах. Шекспир и в половину не был так знаменит в свое время, как этот писатель в наши дни.