С усилием воли он встал и посмотрел. Из-за искаженного наркотиком зрения пароход виделся ему чуть больше кляксы на белом, из-за лунного света, тумане. Все же ему казалось, что он видит людей, карабкавшихся и применявших шлюпбалки, и ближайшая шлюпка № 24 виделась качающейся на талях. Корабль скрылся в тумане, но его местоположение еще обнаруживалось ревом пара из железных легких. Рев прекратится, останется лишь страшное жужжание и свист воздуха. Когда последние тоже внезапно стихли, и в тишине раздались приглушенные, раскатистые взрывы — наверное, взрывались отсеки — Роуланд понял, что жертвоприношение свершилось. И что непобедимый «Титан», с почти всеми своими людьми, неспособными лазить по вертикальным полам и потолкам, погрузился в море.

Непроизвольно — точнее, не будучи способным в полной мере осмысливать ужас всего этого — он воспринял оцепеневшими чувствами и зафиксировал впечатления от последних минут. Но он вполне осознавал опасность для женщины, чей призывный голос он слышал и узнавал — женщины его грез, матери ребенка на его руках. Он спешно исследовал место крушения. Ни одной исправной шлюпки. Сползши к кромке воды, он окликнул изо всех сил своего слабого голоса вероятные, но не видимые за туманом шлюпки. Он взывал к ним прийти на помощь ребенку, и найти женщину, которая была на палубе под мостиком. Он выкрикивал имя этой женщины — которое он знал — убеждая ее плыть, ступать в воду, держаться за обломки, и отвечать ему, пока он не встретит ее. Ответа не было, и когда его голос усилился до хрипоты и тщеты, а его ступни онемели в талом льду от холода, он вернулся к обломкам, придавленный и почти сломленный ужаснейшей бедой, какая когда-либо приходила в его несчастную жизнь. Девочка плакала, и он пытался ее успокоить.

«Я хочу маму», всхлипнула она.

«Тише, девочка, тише», ответил он, с усталостью и горечью. «И я тоже хочу, больше Рая, но я думаю, что наши шансы теперь почти равны. Ты замерзла, малышка? Мы зайдем сюда, и я сделаю для нас дом».