Страдая от боли, он направился к крохотной бело-красной кучке и, хотя наклон стоил ему большого мучения, он поднял ее здоровой рукой. Девочка истекала кровью из-за четырех страшных, кровоточащих царапин, шедших наискось через спину от правого плеча. Но он осмотрел ее и убедился, что мягкие и податливые кости целы, и что сознание она потеряла после удара о лед головой, отчего на маленьком лбу выступила крупная шишка.

В силу здравого смысла, первую помощь следовало оказать ему самому; поэтому, завернув девочку в свою куртку, он положил ее в свое укрытие и сделал из брезентового обрезка петлю для своей раненой руки. Затем, применяя нож, пальцы и зубы, он частично снял медвежью шкуру — вынужденный то и дело останавливаться во избежание обморока от боли — и вырезал из теплого, но не очень толстого, слоя жира широкую пластину, которую, после обмывания ран в ближайшей луже, он плотно прикрепил к спине девочки, употребив для перевязки разорванную пижаму.

Он отрезал фланелевую подкладку своей куртки, сделав из ее рукавной части брюки для маленьких ног, удвоив за счет лишней длины материал на голенях и завязав эти места канатными прядями от слаблиня. Туловищную часть подкладки он обернул вокруг ее пояса вместе с руками, а поверх всего этого он перекрестными витками брезентовых лент зашнуровал напоминающий мумию сверток, почти так же, как матрос крепит защитную обмотку раздвоенной части швартового троса. В итоге получилось нечто возмутительное для любой матери, случись ей это увидеть. Но он был только мужчиной, страдавшим душевно и физически.

Ко времени окончания его работы к девочке вернулось сознание, и она, жалуясь, подала слабый стонущий плач. Но внимание только к ней для него было чревато окоченением от холода и боли. Там было много чистой талой воды, собравшейся в лужи. Медведя можно было есть, но им нужен был огонь, чтобы готовить эту пищу, хранить их тепло, сдерживать в сердцах приступы отчаяния, а также для дымового сигнала проходящим кораблям.