На протяжении целой недели я почитай только и делала, что бродила по улицам, подмечая все то, что проглядела за двенадцать лет. Я заглядывала в окна, перелезала через заборы; я заполнила три блокнота заметками и набросками. Не будь я безобидной с виду девчонкой, мои занятия уж верно навлекли бы на меня подозрения; по счастью, ко мне никто особо не приглядывался. Внимания на меня обращали не больше, чем на пожарный кран или мусорный ящик.

Однажды вечером, возвращаясь домой после целого дня изысканий, я миновала одинокий магазинчик на Второй авеню. Небо распухло от снега, по улицам носился ветер, поднимая в воздух груды сухих листьев и закручивая их яростными смерчами. В магазинчике на мгновение вспыхнул свет — на краткий миг, не более, но я уже успела заметить содержимое захламленной витрины: там, утопая в пыли, покоилось несколько древних карт. Две карты были знакомы, они уже попадались мне в родительской библиотеке.

Одна, около шести футов в длину, изображала остров Манхэттен таким, каким он выглядел двумястами годами ранее, когда на том участке, где в один прекрасный день воздвиглось Эмпайр-Стейт-билдинг, все еще паслись коровы, а открытая сточная труба несла «благоуханные» воды по нынешней Канал-стрит.

Вторая карта представляла собою миниатюрную схему старинных голландских улиц, что змеились через всю южную оконечность острова, изгибаясь и петляя туда-сюда, как Бог на душу положит.

Третья карта лежала у самого стекла, однако она так почернела от въевшейся грязи, что, сколько я ни вглядывалась, опознать ее я так и не смогла.

Любопытство мое разгорелось не на шутку: я вошла в магазинчик, надеясь рассмотреть карту поближе. На табуреточке за прилавком устроилась миниатюрная, ростом с ребенка, особа: сидела она, изящно скрестив ножки, при том, что болтались эти ножки в двух футах над полом. Ее волосы цветом и текстурой изрядно смахивали на здоровенный ком пыли; на лицо они не падали только благодаря громадным очкам, водруженным на самый лоб.