Цветок уже в земле, и нога безжалостно вминает его. А когда ему снова разрешают распрямиться, там остается только бесформенный комок, весь в песке. Несколько беспомощных листочков отрываются и опадают один за другим.

Франк Аршалык изо всех сил стискивает зубы, чтобы не закричать.

Дотянувшись, она белой палочкой колотит по лилипутьих размеров карминному цветку — самому красивому, который когда-либо распускался в саду.

— Ваш вкус, господин Аршалык, не столь уж безупречен.

Как это часто бывает с человеком, волнение и боль которого достигают предела, голова его вдруг проясняется. Наступает удивительное, полное отчаяния и безграничной ненависти спокойствие. Огрызнуться, ужалить по возможности глубже и больнее. Он смотрит ей прямо в глаза.

— И мне так начинает казаться, графиня.

Ага, ужалил! Темные брови вздрагивают. Но она умеет владеть собой. И это тоже врожденное и отшлифованное.

Белая палочка переворачивается толстым концом. Потом широкий взмах — и она падает среди желтых роз. В середке, в самой гуще.

Она поднимает гордые глаза на садовника и с минуту ждет. Пес поднимается на ноги и флегматично ждет приказания принести. Но она смотрит на садовника.

— Принесите!

Всем усилием воли он не может удержать дрожь, пробежавшую до самых кончиков пальцев.

— Прошу прощения. Но я всего лишь садовник.

Она встает. Глаза горят, лицо еще бледнее. Одна рука опирается о перила скамьи, другая гневно вытягивается.

— Кастор!

И огромное, грузное существо тяжелыми скачками кидается к нужному ряду роз, к желтой группе. Шипы вонзаются в кожу. Пес злится, фыркает и лает, продирается всей грудью, падает на брюхо, ползет по мягким стеблям, хватает их зубами и расшвыривает лапами. Изрыл все вдоль и поперек, пока добрался. А когда выскакивает, позади его остается страшное, истерзанное, примятое и вытоптанное лежбище. И это как раз та группа, возле которой она чаще всего задерживалась, перебирая бутоны и прижимая их к губам.