В парке действительно кажется свежо, хотя солнце бьет уже прямо в дверь оранжереи. Ноги слегка дрожат, и голова как будто чуточку хмельная. Надо присесть там, где недавно сидел Йонк, и привалиться к заросшей плющом стене. Он закрывает глаза и ждет, пока пульс не придет в норму.

На дорожке слышится скрип шагов. Он узнает их. Это Марина, в чьем ведении стол высших дворцовых служащих. Как тень преследует его. И если даже шагов не слышно, то всегда чувствуется издали ее взгляд. Он открывает глаза — ледяные и непреклонные.

Молодая словенка с того берега Дуная сегодня снова в своем фантастическом народном костюме. Так бывает всегда, если во дворце ждут знатных гостей. Иметь с ними дело ей не приходится. Но зато положено стоять поодаль, в пестрой толпе, вместе с другими, чтобы приезжим, если захочется, было на что полюбоваться… Лицо у нее смуглое, как у цыганки. Над темными глазами высоко изогнутые бархатные дуги бровей. В глазах все тот же влажный, истомный блеск, который всегда делает садовника неловким и раздражительным. Назло ей и себе самому он долго смотрит в эти красивые, безгранично покорные глаза.

— Что вам, Марина?

Бархатные брови дергаются от этого холодного, небрежного, даже обидного вопроса.

— Я только хотела узнать, вы будете пить молоко в столовой или у себя в комнате?

— Мне кажется, вы должны помнить. Неделю назад я вас просил: по утрам чай. После оранжереи молоко мне кажется противным.

— Простите, но вчера вы хотели молока.

— Вчера утром я не был в оранжерее. Попрошу стакан чая. В мою комнату — если вам не обременительно.