Днем мистер Смит гнал прочь тревогу, но иногда по ночам, когда ему не спалось, она вставала перед ним во всей своей силе, жутко озаряя мрак картинами мытарств жалких, пришибленных людей, которые обивают пороги учреждений, торчат на биржах труда, в читальнях бесплатных библиотек изучают объявления в газетах и, постепенно опускаясь, кончают жизнь в работном доме или уличной канаве.

Эти страхи только резче оттеняли и подчеркивали его нынешнее благополучие. Он долгие годы воздвигал аккуратные колонки цифр, открывал счета в книгах, подводил баланс, но для него этот труд не был ни подневольным, ни презренным. Он был мастер своего дела. Он с поразительной ловкостью и смелостью орудовал цифрами. В их ограниченном, но совершенном мирке он лавировал с полнейшей уверенностью и наслаждением. Он знал — если посвящать им достаточно времени и внимания, цифры всегда будут верны и баланс сойдется, — это не то что жизнь, которой вряд ли возможно распорядиться так, чтобы все было в порядке и равновесии. К тому же мистер Смит очень гордился тем, что занимает такой почетный и ответственный пост. Тридцать пять лет тому назад он служил в конторе мальчиком на побегушках. Мальчиком вроде Стэнли, но еще моложе и тщедушнее. Он был из бедной семьи, а в те времена должность конторщика в Сити еще кое-что значила, кассиры и старшие клерки щеголяли в шелковых цилиндрах, и если человек занимал прочное место и получал полторы сотни в год, то считалось, что он всего достиг в жизни. Теперь мистер Смит уже сам был кассиром и до сих пор не переставал радоваться своему успеху. Где-то в глубине его души еще жил тот прежний конторский мальчик и дивился такому чуду. Хождение в банк, где его знали и уважали, где с ним обменивались замечаниями о погоде, составляло одну из его каждодневных обязанностей, но еще до сих пор оставалось для него чем-то большим, не утратило своей прелести. Оклик банковских кассиров из-за перегородки: «Доброе утро, мистер Смит!» — до сих пор вызывал в его душе тайный трепет удовольствия.