– Но для чего он это делает? Зачем ему подслушивать, если он ничего не понимает?

Алекс свернул папиросу и закурил.

– Он не понимает, но зато любит виски. Джонни знает, что если он подслушает что-нибудь под окном и повторит здесь, кто-нибудь угостит его стаканчиком виски. Иногда он пробует всучить разговор миссис Рац в лавке или спор Джерри Ноланда с матерью, но за такие вещи никто не дает виски.

– Странно, – сказал я, – что его никто до сих пор не застрелил, когда он торчал под окнами.

Алекс сделал долгую затяжку.

– Многие пытались, но Джонни Медведя не так просто увидеть, а поймать – и вовсе невозможно. Даже за закрытыми окнами приходится говорить шепотом, чтобы он не услышал. Ваше счастье, что ночь была темная. Если бы он разглядел вас, он мог бы изобразить в лицах все, что там у вас было. Вы бы посмотрели, какие гримасы делает Джонни Медведь, когда старается быть похожим на девушку. Ужасное зрелище!

Я взглянул на фигуру, свернувшуюся под столом. Джонни лежал спиной ко всем. На черноволосую всклокоченную голову падал свет. Я увидел, как большая муха села ему на голову, и… клянусь – вся кожа на голове подернулась, как у лошади, отгоняющей овода. Муха снова села, и снова кожа подернулась, сгоняя муху с головы. Меня тоже всего передернуло.

Разговоры в комнате снова стали скучными и монотонными. Жирный Карл полировал полотенцем стакан. Рядом небольшая группа посетителей, потолковав о гончих собаках и бойцовых петухах, уже переключалась на бой быков.

Алекс, сидевший рядом со мной, сказал:

– Пойдем выпьем.

Мы пошли к стойке. Жирный Карл поставил два стакана.

– Чего вам?

Мы не ответили. Карл налил желтоватого виски. Он угрюмо взглянул на меня и многозначительно подмигнул, прикрыв один глаз мясистым веком. Не знаю, почему, но я почувствовал себя польщенным. Карл сказал, указывая кивком в сторону карточного стола: