– Виски?

Мне думается, что посетителям бара стало жаль меня. Они отвернулись и нарочито оживленно заговорили друг с другом. Джонни Медведь ушел в глубину комнаты, заполз под круглый карточный стол, свернулся клубком, как собака, и уснул.

Алекс Хартнелл смотрел на меня с состраданием.

– Вы слышите его в первый раз?

– Да. Но кто он такой, черт побери?

Алекс сделал вид, что не слышит моего вопроса.

– Вы беспокоитесь за репутацию Мэй Ромеро. Не надо. Джонни Медведь, случалось, выслеживал ее и прежде.

– Но как он услышал нас? Я не видел его.

– Никто не может увидеть или услышать Джонни Медведя, когда он занимается этим делом. Он мастер подкрадываться незаметно. Знаете, что делают наши молодые люди, когда идут гулять с девушками? Берут с собой собаку. Собаки боятся Джонни и чуют его издалека.

– Бог мой! Но эти голоса…

Алекс кивнул.

– Да, я понимаю вас. Мы тут написали письмо в университет насчет Джонни, и оттуда приезжал один молодой человек. Он посмотрел на Джонни и рассказал нам о Слепом Томе. Вы слышали о нем?

– О негре-пианисте? Да, слышал.

– Слепой Том был тоже слабоумным. Он почти не умел говорить, но повторял любую вещь, которую исполняли при нем на пианино, даже самые трудные вещи. Его заставляли играть после выдающихся музыкантов, и он воспроизводил не только музыку, но и настроение, личное толкование музыки во всех оттенках. Чтобы поймать его, пианисты делали небольшие ошибки, и он играл с ошибками. Он как бы фотографировал игру в мельчайших подробностях. Молодой человек из университета сказал, что Джонни Медведь делает то же самое, только он фотографирует слова и голоса. Он испытывал Джонни, читая ему длинные тексты на греческом языке, и Джонни повторял все в точности. Он не понимает слов, которые говорит, он только произносит их. Придумать что-либо у него не хватит ума, поэтому мы знаем, что он говорит только то, что слышал.