В конце концов, в чем, собственно, дело? О ком мы толкуем? Всего-навсего о пяти-шести сотнях тысяч девственниц; вооруженные природной брезгливостью и очень высоко ценящие свою невинность, они так же хорошо умеют за себя постоять, как и себя продать. Восемнадцать миллионов существ, которых мы исключили из нашего рассмотрения, почти поголовно вступают в брак, руководствуясь теми правилами, благотворность которых мы стремимся доказать; что же до промежуточных сословий, отделяющих наших бедных двуруких от избранников судьбы, шествующих во главе нации, то, если верить г-ну Бенуатону де Шатонефу
Однако мы слишком сильно отклонились бы от главного предмета нашего разговора, если бы принялись обсуждать во всех подробностях это великое усовершенствование нравов, которое непременно произойдет во Франции, но, скорее всего, — не раньше следующего столетия — ведь нравы преображаются так медленно! Разве даже для самой незначительной перемены не требуется, чтобы дерзновеннейшая из идей прошедшего века сделалась банальнейшей из идей века нынешнего? Поэтому можно сказать, что мы затронули этот вопрос из чистого кокетства: может быть, для того чтобы показать, что он не ускользнул от нашего внимания; может быть, для того чтобы оставить в наследство потомкам еще один предмет, достойный исследования. Это — третий пункт нашего завещания; в двух первых дело шло о значении куртизанок и физиологии наслаждения:
Нынешние наши нравы и наша несовершенная цивилизация ставят перед нами задачу, сегодня неразрешимую и лишающую смысла всякие рассуждения об искусстве выбирать жену; решение этой задачи — как и всех прочих — мы предоставляем философам.