На следующее утро он пригласил Бравура в лабораторию Миоша. Дворник пришел вразвалку, качая из стороны в сторону головой, с отсутствующим взглядом. Он улыбался каким-то своим внутренним видениям и казался нетрезвым.

— Ну как? — спросил его Ахилл Дюпон-Марианн сдавленным голосом.

Я был филантропом,— ответил Бравур. И блаженно хихикнул.

— Что я говорил? — вскричал Миош, торжествующе сверкнув очками.

— Помолчите, Миош,— оборвал его филантроп.— Вами мы займемся позже, и вы будете вознаграждены по заслугам. Пока меня интересует только Бравур.— Он продолжил: — Итак, Бравур, вы были филантропом?

— Да.

— Вам понравилось?

— Еще бы!

Бравур облизнул губы.

— И что же вы делали, будучи филантропом? — поинтересовался Ахилл Дюпон-Марианн.

Бравур закрыл глаза и невыразительным голосом начал рассказывать:

— О! Здорово было… Спал на мраморе и шелке… Посасывал себе фрукты… Музыку слушал… Все было мое — замок, земли… Я у них спрашиваю: «Ну как дела?» А они: «Еще как, наш благодетель!» А я надуваю брюхо. Весь такой розовый, такой пухлый, в зелененьком чепчике. А во рту пахнет конфетой. А как я уходил, дворники махали туда-сюда метлами и распевали:

Мы метем и метем, и мы выметем вон Его слезы, и грусть, и нарушенный сон…

— А я кем был в вашем сне? — спросил филантроп.

— Дворником,— ответил Бравур.

Ахилл Дюпон-Марианн сдержал нетерпеливое движение. Он сам был удивлен своим мрачным настроением. Следовало ли ему реагировать на недостаточно почтительное отношение, проявленное к нему всего лишь во сне? Мог ли он отказать этому бедняге в праве на переоценку ценностей, тем более мнимую и временную? Взяв себя в руки, он сказал дружелюбно: