Евдокия Фёдоровна заглянула за угол сарайчика и увидела дочерей. Взбив в железном тазу пышную радужную пену, Клавка стирала бельё, а Лёля прополаскивала его в деревянном корыте.

— Вы что это поднялись ни свет ни заря? — удивилась мать. — А я думала, вы ещё в постели…

— А мы… мы субботник проводим, — пояснила раскрасневшаяся Лёля. — Сначала постираем, а потом комнату уберём, пол вымоем. У тебя же выходной, мама…

Евдокия Фёдоровна окинула взглядом бельё, развешанное на дереве. Трусики, сорочки, платья, полотенца… Вон и её кофта и юбка сохнут на ветру. Нет, что ни говори, а девчонки у неё старательные, не боятся никакой работы.

Взгляд матери упал на белое в красный горошек платье, которое сохло на верёвке. Воротничок в розовых потёках и разводах.

Евдокия Фёдоровна нахмурилась.

«Так вот почему Клавка чуть свет принялась за стирку!»

— Вчерашние следы замываешь… — с обидой заговорила мать. — Вот уж не ожидала, дочка, что ты меня так ославишь.

— Что ты, мама! — побледнев, вскрикнула Клава. — Как ты могла поверить!

— Верь не верь, а вся улица твердит: Клавка Назарова хуже мальчишки стала, разбоем занялась, на чужое добро польстилась.

На глазах у Клавы выступили слёзы.

На защиту старшей сестры ринулась Лёлька.

— Клавка, да скажи ты маме. Это же неправда! Врёт Бородулиха, врёт… Ну, чего ты молчишь? Как за других, так всегда вступаешься, а за себя не можешь! — Махнув на сестру рукой, Лёля торопливо рассказала матери про вчерашнее: и как племянник Матрёны Бородулиной таскает в день по тридцать вёдер воды, и как Клавка пробралась в чужой сад, и как Матрёна измазала ей ягодами лицо и платье.

— Ты ребят спроси… Они всё видели, подтвердят. Да и Клавка врать не умеет… Ты же сама знаешь.

Евдокия Фёдоровна задумалась: это верно, не умеет её старшая кривить душой.