Но когда он вышел на веранду этим утром, и жара обожгла его бледные, по-детски припухлые щеки, напомнив об измученном теле и тревоге, он на мгновение ощутил слабость и страх. Он стал на верхнюю ступеньку веранды, услышал хруст под каблуком и замер. Низко наклонившись, он внимательно осмотрел каменную поверхность и, подняв ногу, обутую в сияющий, круглоносый туфель обнаружил обрывок целлофана. Он взял его двумя пальцами, спустился по ступенькам, пошел по короткой цементной дорожке к бордюру, открыл мусорный бак и поместил в него целлофан. Он чуть задержался, одергивая темно-синий летний пиджак на животе, – который, по его словам, уже начал приобретать форму – и почувствовал пот под накрахмаленным воротничком. Он равнодушно посмотрел на дом.

Тот, кто не бывал в этом квартале раньше, ни за что бы не заметил, что дом мистера Ньюмена отличается от остальных домов. Все они стояли в ряд, как по нитке, двухэтажные, одинаковой высоты, в каждом из них, под высокой верандой был устроен гараж. Перед каждым домом рос стройный вяз, который был не толще и не тоньше соседнего – их посадили в одну неделю около семи лет назад, после завершения строительства. Но мистер Ньюмен все же мог указать на кое-какие принципиальные отличия. Поправляя одежду возле мусорного бака, он взглянул на ставни, которые собственноручно выкрасил в светло-зеленый цвет. Ставни всех остальных домов были темно-зелеными. Затем его взгляд переместился на противомоскитную сетку, которую он навесил на петли так, что она открывалась подобно дверям вместо того, чтобы опускаться сверху, как у всех в квартале. Не раз он нерасчетливо мечтал, чтобы весь дом был деревянным, – тогда бы он мог больше красить.