— Сэр! — голос кандидата дрогнул от внутреннего волнения. — Я страшно утомлён и разбит. Вы сами видите, сколько мне пришлось вынести в жизни. Место это одно из таких, к которому я жадно стремлюсь всею душой. Я стар, мне хочется сказать самому себе: здесь будешь стоять, здесь твой порт. Ах, сэр, всё зависит от вас! Другой раз, может быть, мне не придётся напасть на подобное место. Какое счастье, что я случился на это время в Панаме! Умоляю вас… клянусь Богом, я точно старая лодка: если она не войдёт в порт, то затонет… Если хотите сделать старика счастливым… я буду служить хорошо…

Голубые глаза старика с такою мольбой смотрели на Фоконбриджа, что тот не мог оставаться спокойным.

— Well! — сказал он, — я принимаю вас. Вы будете фонарщиком.

Лицо Скавиньского мигом прояснилось.

— Благодарю. О, благодарю!

— Можете сейчас отправиться на маяк?

— Хорошо.

— Ну, так, good bye… Ещё слово: за каждую провинность — отставка.

— All right!

В тот же самый вечер, когда солнце закатилось по ту сторону перешейка и яркий день сразу, без сумерек, сменился ночью, новый фонарщик, очевидно, был уже на своём месте: фонарь бросал на воду, как прежде, снопы своего ослепительного света. Ночь была совершенно тихая, настоящая экваториальная ночь, вся пропитана светящеюся мглой, отчего около месяца образовался большой круг с оттенками всех цветов радуги. Только море бурлило, — подходил прилив. Скавиньский стоял на балконе, около громадных ламп и казался снизу маленькою чёрною точкой. Он пробовал собрать в одно все мысли и обсудить своё новое положение, но мысли не хотели слушаться и течь мерною чередой. Он чувствовал себя так, как чувствует зверь, когда тот, в виду приближающейся погони, скроется в каком-нибудь недоступном месте. И для него пришло время успокоения. Сознание безопасности наполняло его душу невыразимою радостью. Он мог на этой скале просто-напросто смеяться над своими прежними скитаниями, над старыми горестями и неудачами.