Эльжбета выпрямилась и застыла, закинув голову и прикрыв глаза. Эдгар, глядя на нее, невольно заметил, какие у нее чудесные веки — точно лепестки экзотического цветка.
— Этого я не знал, — повторил он.
Неожиданно влетел гобоист Вевюрский и удивленно уставился на них.
— Прошу прощения, — торопливо произнес он. — Дирижер ждет. Увертюра давно кончилась. Ваш выход…
— О боже! — воскликнула Эльжбета и засуетилась. Надо было еще успеть скинуть палантин, как следует натянуть перчатки, найти ноты. — А мы и не слышали аплодисментов.
— Ну, ничего, ничего, — сказал Эдгар, сам не на шутку встревоженный, — успокойся.
А Вевюрский торопил.
— Скорее, скорее!
Эльжбета поспешила к двери и вдруг, уже выходя из комнаты, повернулась к брату и послала ему рукой в белоснежной перчатке воздушный поцелуй. Глаза ее смеялись. Выглядело это чисто театрально.
II
Каждый раз, когда Януш с Зосей бывали в филармонии, они оставляли пальто у одной и той же гардеробщицы, которая обслуживала первые вешалки с левой стороны. Гардероб в филармонии был роскошный, непонятно почему стилизованный по капризу архитектора периода fin de siècle
— Ну, как поживаете? — спросил Януш.
— А как ваша дочка? — поинтересовалась Зося.
Дося окинула Мышинскую быстрым взглядом и всплеснула руками.
— Миленькая, — участливо воскликнула она, — как вы похудели! Что случилось?
— Немножко приболела, — смущенно пробормотала Зося.
Януш, стоящий за спиной жены, многозначительно посмотрел на Досю и приложил палец к губам.
Дося повесила Зосину шубку на вешалку и, возвращаясь за пальто Януша, сказала:
— Ох, да это просто свет на вас так падал (Зосю она никогда не звала «графиней»), вон ведь тут какие лампы. Мне только показалось, что вы такая бледненькая. А вы вовсе не плохо выглядите, вовсе даже не плохо…