Оба встали. Эльжбета положила руки на руку брата и заглянула ему в глаза.

— Ты и не представляешь, какое у него было тело, — шепнула она.

Эдгар улыбнулся и сделал движение, чтобы снова сесть.

— Знаю, — сказал он небрежно, как бы между прочим, — знаю, какое у него было тело. Видел его однажды совсем голого, тогда, в Одессе, когда он и Януш остались у нас ночевать. Мы выпили… Он был очень красив, я тогда убедился в этом. — С горькой улыбкой, даже с легким смешком он уселся в кресло и вскинул глаза на сестру.

Эльжбета наклонилась к нему.

— Ты знал? — спросила она. — Еще тогда?

— Знал, — коротко ответил Эдгар.

— А почему ничего не говорил?

— Что я должен был говорить? Как бы то ни было, я имел возможность присмотреться, достаточно ли он красив для тебя…

Эльжуня, сердито натягивая длинную перчатку из белоснежной лайки, быстро подошла к зеркалу. В зале послышались аплодисменты.

— К Рубинштейну ты так не присматривался, — ворчливо бросила она.

— Ну, это уж было твое личное дело, и, так или иначе, я думаю, что ты поступила вполне благоразумно.

Эльжбета резко повернулась и снова подошла к брату. Но тот не встал. Тогда она слегка наклонилась и, чтобы не смотреть ему в глаза, обняла сзади и уткнулась лицом в его плечо, стараясь не смять заново сделанную прическу и не растрепать перья.

— Ты ведь ничего не знаешь. У меня был ребенок. От Юзека… Мальчик. Родился и тут же умер, в Константинополе… Сейчас ему было бы четырнадцать лет…

Эдгар, открыв рот, глубоко втянул воздух, как будто ему не хватало дыхания, легко отстранил сестру и сказал:

— Этого я не знал.