У нас, Селивановых, лбы крепкие! Сережку тоже много раз подбрасывало, но он,

конечно, до тента и до дуги не долетал. Все-таки у небольшого роста есть кое-какие преимущества. Но вот пыли Рябцев-младший наглотался изрядно: так и скрипела на зубах.

Почти все время дорога шла лесом, несколько раз выезжали на поля, подымались на горки, переезжали речки по деревянным мостикам. Три или четыре раза проезжали через деревни и даже через большое село, но не останавливались и ехали дальше. А пыль все лезла в нос, грузовичок все трясся и трясся, подпрыгивал и подпрыгивал, и казалось, конца-краю этим мучениям не будет…

В общем, когда наконец машина добралась до деревни, где проживал дядя Толя, и остановилась около его дома, то всем показалось, что они заново на свет родились.

— Благодать! — жадно вдохнув свежего воздуха, воскликнул дядя Коля.

Красота! — подтвердил дядя Витя.

Здорово! — согласился дядя Олег.

Чудо! — это уже Сережкин папа восхитился. Деревня оказалась совсем маленькой. В ней

только десять домов было, а жили только в трех. Остальные стояли пустые, заброшенные, мрачно-серые, с заколоченными окнами и дверями, а дворы и огороды заросли какими-то дикими кустами, крапивой и прочим бурьяном. В общем, ничего приятного глазу в этих домах не было. А вот те три дома, в которых жили, смотрелись совсем по-иному, будто их откуда-то из другой деревни сюда перенесли, а может, из другой страны или даже с другой планеты. Но скорее всего — из какой-нибудь сказки, потому что такие красивые избы Сережка только в сказочных фильмах видел.

Во-первых, в отличие от заброшенных, сложенных из голых посеревших от времени бревен, эти три были обшиты гладкими досками и выкрашены в яркие, радующие глаз цвета. Одна была нежно-зеленая, цвета молодой травы, другая — золотисто-желтая, солнечная, а третья, как раз та, где жил дядя Толя, — небесно-голубого цвета.

Во-вторых, у всех трех жилых изб на окнах — даже на слуховых чердачных! — имелись резные фигурные наличники и ставенки молочно-белого цвета, на которых рукой профессионального художника — дяди Толи, конечно! — были изображены разные птицы. И дятел, и глухарь, и журавль, и селезень, и еще какие-то, Сережке неизвестные — ну прямо, как живые!