Но каждый раз, когда ему казалось возможным рискнуть, он столько колебался, что упускал эту возможность раньше, чем успевал что-либо предпринять, благо, чтобы не досадовать на себя, он заключал, что то был не единственный случай. В общем, он молча страдал оттого, что его идолу воздавалось столь малое почтение. Все его любовницы – он их лелеял, он удовлетворял их малейшие желания. Он со всеми сохранил трогательные отношения и, когда он совершал новую победу, его первой заботой было дать новой избраннице знать, что он находится в переписке со своими бывшими подругами. Ему хотелось, чтобы Лили Мензос, например, или мадам Лаплант, или еще малышка Жозет Юнг шепнули на ухо мадам Пенне о его достоинстве и деликатности. К тому же, он бы не преминул их попросить об этом, если бы случай вновь привел их в Ниццу. Лишь единственный раз он столкнулся с женщиной лицемерной и притворной. До сих пор он помнил все детали этого приключения. Эта женщина, – он сделал все, чтобы позабыть о ней, – до сих пор ежедневно являлась ему в мыслях образчиком вульгарности.

До самого прибытия к Пенне, которые, как вернулись из колоний, то есть уже два года, жили в точной копии провансальского деревенского дома, он не мог совладать с нахлынувшими на него чувствами. Он остановил машину на обочине и вышел, словно бы убедиться, что все было в порядке. Он прикурил сигарету, затем, прежде чем тронуть, бросил взгляд на простиравшуюся пред ним до самого моря равнину. "Будто школьник!" – подумал он. Он любил так себя называть, и если казалось, что он говорил о себе уничижительно, то делал он это неосознанно. "Я похожу на школьника, который отправляется к своей первой любовнице. Это, конечно, не тот случай". Он удовлетворенно улыбнулся. Но это самодовольство было напускным. Оно служило ему стимулом. Прежде, чем подступиться к мадам Пенне, ему требовалось убедить себя в том, что этот визит не имел большого значения для человека, который не был новичком в подобных делах.