Подходя к супругам Пенне, которые пили чай на открытом воздухе, на террасе, он уже владел собой. Увидев его, Клотильда Пенне радостно воскликнула:

– Как это любезно, что вы пришли, мсье Гиттар! Мой муж как раз хотел, чтобы я вам позвонила и спросила, не позабыли ли вы о нас. Вы сейчас же выпьете чашку чая и сядете вот сюда, в это колониальное кресло.

У мсье Пенне вид был вовсе не такой радостный, каким, казалось, находила его жена, как не был он похож и на человека, который беспокоился о ком-то из своих друзей. Он посмотрел на своего гостя поверх очков, надетых, чтобы читать газету, и сказал Клотильде:

– Не стоит уговаривать. Подай чашку чаю мсье Гиттару.

Затем, вместо того, чтобы подойти и пожать руку приглашенному, он ограничился тем, что подал знак с места, поскольку то была ненужная формальность. Альбер Гиттар сел при мадам Пенне и, чтобы что-то сказать, спросил у нее, не слишком ли ее мучила жара. Не отрывая глаз от газеты, ее муж ответил за нее:

– Моя жена, с тех пор, как я ее знаю, утверждает, что прекрасно переносит жару. Не ожидайте, что она будет жаловаться. Чтобы не противоречить себе, она должна прекрасно чувствовать себя и в Сенегале. На Северном полюсе она так же хорошо переносит холод. Не правда ли, милая, ты все очень хорошо переносишь: жару, и холод, и своего мужа?

Мадам Пенне улыбнулась на его подтруниванье, как женщина, которая находит остроумным все, что говорит ее муж. Ее улыбка, еще более, чем ее слова, не понравились Гиттару, не из страха, что согласие, царившее между двумя супругами, лишало его всякой надежды, но оттого, что ему казалось диким, что такую утонченную женщину, как Клотильда, могли не возмутить подобные речи. Уже три недели он собирался защитить мадам Пенне, поскольку сама она этого не делала, но не знал, как это сделать, что вызывало у него раздражение, сходное с тем, которое он испытывал, когда, предупрежденный о местонахождении произведения искусства, которое он месяцы разыскивал, ему представлялось в ночи, что он приедет слишком поздно.