Фамильярность мсье Пенне выводила его из себя. Ему хотелось обладать правом высказать все, что он думал об этом неприятном человеке, взять Клотильду под свою защиту. В этой выигрышной роли он наверняка бы понравился. Им одолевало властное желание выставить этого мужа на посмешище, но в то же время, его останавливал страх. Кроме того, у него создавалось впечатление, что если его соперник и был настолько уверен в себе, то это происходило из уверенности в любви своей жены. Именно эта уверенность в любви, которую он хотел вызывать сам, и была ему ненавистна. Но все это переживалось им в самой глубине души. Внешне Гиттар был безупречно любезен.

– Кажется, – сказал он этому человеку, которого ненавидел, – что вам здесь очень скучно.

Всякий раз Гиттар обращался к Пенне, желая таким образом дать понять, что ему не доставляло никакого удовольствия находиться подле его жены. Но муж, казалось, этого не замечал. Он ответил:

– Бесконечно. Если бы Клотильда еще что-то делала для меня!

Он с улыбкой посмотрел на нее, словно желая извиниться за свое подтрунивание. Затем он встал и, подойдя к жене, наклонился поцеловать ее. Гиттар с укором смотрел на Клотильду. Ему хотелось бы воспользоваться этой возможностью убедиться, что она, по крайней мере, любила его слабо, но та, казалось, ничего не заметила и, ответив на поцелуй мужа, оттолкнула его со словами:

– Ну-ну, будь благоразумен, милый. Мы не одни.

Эта последняя фраза относилась к Гиттару, который напрягся, чтобы не выдать себя. Пенне успел сделать несколько шагов, когда, обернувшись, сказал Гиттару:

– Я хотел бы поговорить с вами пару минут, прямо сейчас. Приходите ко мне в кабинет, если вас это не затруднит.

Это было сказано, словно отставной полковник только по пути вспомнил о том, что у него было что-то, о чем он хотел рассказать гостю.

Когда мсье Пенне удалился, Гиттар испустил вздох облегчения.