Дождь все еще лил, когда Мэнсон, пройдя грязный неосвещенный пустырь,пошел по Чэпел-стрит, в направлении, довольно неопределенно указанном емумиссис Пейдж. Город, по которому он проходил, смутно вырисовывался перед нимв темноте. Лавки, сектантские церкви - Сионская, Гебронская, Вефиль,Вефизда, - он насчитал их добрую дюжину, - затем большой кооперативныйуниверсальный магазин, отделение Западного банка. Все это тянулось вдольодной главной улицы, лежавшей на самом дне долины. В сознании, что городпогребен на дне горной расселины, было что-то крайне угнетающее.
На улице встречалось очень мало людей. От Чэпел-стрит с обеих сторонотходили под прямым углом бесконечные ряды домиков с синими крышами - жилищарабочих. Вдалеке, у входа в ущелье, виднелись гематитовые рудники и заводы,а над ними громадным веером рассыпались по темному небу отблески пламени.
Мэнсон дошел до дома № 7 на Глайдер-плейс и, задыхаясь, постучал вдверь. Его тотчас впустили и провели на кухню, где в алькове на кроватилежала больная. Это была молодая женщина, жена пудлинговщика Вильямса.С бурно колотившимся сердцем Мэнсон подошел к постели, изнемогая отволнения при мысли, что наступил, наконец, решающий момент его жизни. Какчасто представлял он его себе, когда в толпе студентов слушал профессораЛэмплафа, демонстрировавшего им больных в своей палате. Сейчас не быловокруг толпы, в которой он ощущал бы поддержку, никто не давал разъяснений.Он был один лицом к лицу с необходимостью самому поставить диагноз и безчьей-либо помощи вылечить больную. И вдруг мгновенным острым испугом пришлосознание своей неопытности, нервности, полной неподготовленности к такойзадаче.
В присутствии мужа, стоявшего тут же, в тесной, скудно освещенной