Нищий подлил себе вина, выпил и оглушительно высморкался в цветной клетчатый платок, своими размерами скорее напоминавший юбку шотландца. Человек в синем камзоле внимательно слушал его рассказ, играя перстнем с фиолетовым камнем, и лишь изредка позволял себе отвлечься; взгляд чужестранца тогда завороженно устремлялся к очагу, где под широкими закопченными сводами пылали сухие виноградные лозы. Тот, кто зарабатывает свой хлеб, рассказывая истории, мог бы почерпнуть множество новых сюжетов, подслушав разговор, который ведут меж собой языки пламени.

Целых одиннадцать дней я бродил по незнакомым тропам, спал где придется, голодал — булка, что мне дали в пекарне, быстро кончилась; и, наконец, износив башмаки, добрался до моря. Волны разбивались о скалы, между ними вилась узкая тропинка, которая привела меня к самому маяку. Щеки мои покрыли соленые брызги, и мне стало окончательно ясно, что море никак нельзя спутать с нотариусом, писавшим нам прошение. Я сел на камень и целый час смотрел, как волны играли в бухте и как уплывает туда, где садилось солнце, какая-то шхуна. В моей голове вдруг возникла такая картина: на этом самом паруснике возвращается в свою далекую страну мама — голубые глаза грустно смотрят на волны, а маленькие босые ножки подставлены солнечным лучам. «Пусть там, в далеком краю, найдутся для них цветы горечавки!» — говорил я себе. Правду сказать, вскоре после моего побега мать бросила все и исчезла; дом наш совсем разрушился, крыша прохудилась, потолок цел только в кухне — там я и живу.

Тадео пришлось опрокинуть подряд два стакана, чтобы отвлечься от грустных воспоминаний. Затем он продолжил:

— Как объяснили мне смотрители маяка, по левую руку от него стояла деревушка, где брали иноземцев работать на лесосеку.