Да только где ж еще молодым поплясать, повеселиться, как не на зеленой лужайке, когда так пахнет черемухой и березой, когда кукует кукушка! Гречка, ячмень посеяны, огороды засажены, а до сенокоса хоть и недолгая, зато такая долгожданная передышка.

Хоть и в бедности я жил,

Но себе бы не простил,

Если б девку не любил,

Ей колечко не сулил.

Прежде никому не доводилось слышать, чтобы Должник вот так пел вместе с парнями. Под скорбные рыдания своей пилы уносился он, бывало, куда-то далеко-далеко, за тридевять земель, в край, где родился, где лелеяла его давным-давно ласковая и красивая матушка. А потом, видать, бурей-непогодой налетела страшная беда, вырвала его из материнских объятий и, словно листок, унесла-забросила на чужбину.

Должник все еще чувствовал за собой долг, который так и не вернул пока душевным людям Девятибедовки. Не раз говорил Алялюмасу, что ждет не дождется того дня, когда появится кто-то и позовет его настоящим именем. Распрощается он тогда со всеми и уйдет, - к тому времени, может, успеет уже рассчитаться с деревней. Отправится туда, куда не раз уносился в мечтах под звуки своей пилы...

- Все мы должники, - отвечал Алялюмас. - И все когда-нибудь уйдем, чтобы деревьями стать, травой-муравой зазеленеть.

А пока:

И в ненастье, и в пургу

Я в Алитус убегу

Девять грошиков сберег,

Чтоб купить там перстенек!

Так пел под музыку Должник, а сам все не спускал глаз с кружившейся в танце Руты, единственной дочери кузнеца, над которой он еще в прошлом году подтрунивал: "Тебя, верно, лягушками сырыми откармливают, такая ты пухленькая". Но за зиму девушка так постройнела, так расцвела, что Должник, позабыв о лягушках, запел о золотом колечке:

Хоть в Алитус путь далек,

Был бы полон кошелек...

Милая, тебя не смею