«Вдруг прекрасная миссис Оуэн окажется скелетом с червяками внутри? Ах, Господи, направь гнев Свой на этих мелких тварей и собак размером с большой палец». Миссис Орн подкрутила фитиль.

И, тайно просунув руки между секунд в час, в жизнь, где не остается времени как такового, шли в темноте мистер Хартс и призрак Дейвиса. Была ли ночная трава мертва и пробивался ли дух травы, который зеленее ниагарского дьявола, сквозь черноту, как цветы пробиваются сквозь трещины гробовых досок? Ничего, что не было бы призраком хоть наполовину, не двигалось кругом. И когда священник увидел, как вываливаются из смертного строя похороненные им землевладельцы, щеки его разрумянились сильнее, чем когда-либо прежде, и он заплясал по цветочной орбите на последнем длинном ларегибском акре, и увидел тогда, как похороненные травы прорастают сквозь новую ночь и летят на ветру с холма. «Где лица западных звезд и где затылки восточных?» – спрашивали его мертвые прихожане.

– Гнев Господень, – кричал мистер Хартс, и голос его был как тень, пустяк, и вполовину не похожий на человеческий, он корчился в его тени, косо легшей на холм в двух ладонях от меня.

– Вниз, вниз, – мистер Хартс хлестал по острым стеблям, – вниз, вы, лысые девицы из Мертира.

Он хлестал в такт шагающему эху. «Ах, ах, ох, ах», – вскрикивал голос Иерусалима, и Мария – с луны, аркой вставшей над холмом, – погналась, как волчица, за вопящими священниками.

– Полночь, – определила миссис Оуэн. Часы пронеслись вместе с ветром.

Мистер Олзба выставил правую ногу и левой потрогал воду. Вместе с призраком Дейвиса он протиснулся в узкий мирок; в его волосах остались испражнения птиц, сидевших на сучьях подлых деревьев; протащив призрак сквозь темные густые лощины, он перепрыгнул через усаженные шипами кусты и помочился против ветра. Он зашипел на изнывающих от жажды мертвецов, кусавших губы, и бросил им сушеную вишню, он свистнул, сунув в рот пальцы, и как горностай восстал Лазарь. И когда из его могилы появилась девственница верхом на белом осле, он поднял свою обветшалую руку и пощекотал ослиное брюхо, пока осел не взревел и не сбросил Марию пожирателям мертвечины и ссорившимся воронам.