Мистер Стожетокс ничего не заметил.

Его мир качался на сломанной ноге; расколотое и бритвенно-острое море, зеленый, насквозь пронзенный остов, начиненный глазами, красное море, как одна большая воронка, по краю которой ползут мертвые корабли, боль, бегущая по хрящам и костям, разорванный лоскут, вылущенные и пузырящиеся менструации, эластичное истечение глубокой, бритой, запачканной и обрезанной ножницами, с застывшей слизью, распиленной и утыканной шипами плоти, терзаемой непрекращающейся мукой.

Словно распятая, проворачиваясь на гвоздях, безнадежно болталась в вялом пространстве земля, в каждой стране – по развенчанному пустомеле, каждое море вздернуто на дыбу. Чем же исцелит ее раны жестокий Стожетокс, протащивший через бесконечную муку дух Дейвиса?

Ржавчиной, да солью, да уксусом и спиртом, да ядом анчарного дерева, да уксусом скорпиона, да губкой, распухшей от водянки.

Шестеро Святых поднялись.

Они взяли по стакану молока с подноса, принесенного мистером Оуэном.

– Не окажут ли нам святые джентльмены честь остаться на ночь?

За маленькой уютной стеночкой в миссис Орн шевелилась новая жизнь. Она улыбнулась мистеру Дейвису, в этот раз уголки ее рта интимно сморщились; мистер Оуэн улыбнулся через плечо, и, застигнутый этими двумя улыбками, мистер Дейвис почувствовал, как его губы растягиваются. Они разделили эту непостижимую улыбку, а Шестеро стояли за ними.

– Мое дитя, – сказала из своего угла миссис Оуэн, – превзойдет величием всех великих.

– Твое дитя – это мое дитя, – сказал мистер Орн.

И мистер Дейвис, снова сбитый с толку, опустился на колени для молитвы и похлопал женщину по руке. Он возложил бы руки на складки ее платья, от бедра до бедра, благословляя через хлопковый саван неродившееся дитя, но, из страха перед властью ее глаз, сдержался.