Все это, очевидно, вопрос корсета. И это приводит г-жу де Шансене к вопросу:

– Вы носите корсет?

– Не то что корсет, скорее лифчик, почти без китового уса.

– А что вам доводилось слышать? Верить ли слухам, что дело идет к упразднению корсета?

– К полному? Не думаю.

– Заметьте, что, по-моему, заменить корсет лифчиком значило бы его упразднить.

– Конечно! Но этого не будет. Как же получить линию?

– Вам скажут, что при хорошем сложении у самого тела есть линия.

– Простите, графиня, но для этого надо естественной линии тела быть модной линией, а это, согласитесь, не часто бывает. Да и когда тело слишком подвижно, оно принимает неправильные положения. Если вы чем-нибудь жестким не сдержите движений тела, вы никогда не сможете одеть его в платье, которое бы сидело как следует.

Г-жа де Шансене не отвечает. Она думает о сокровенных пружинах моды. Корсет, как и другие усложнения и оковы, появились по желанию мужчин, потому что в то время им хотелось, чтобы женщина одетая была как можно менее похожа на женщину раздетую и тем более их возбуждала.

"И еще потому, – торопится она прибавить, – что женщины того времени имели много детей, мало сведений по гигиене и быстро превращались в бесформенные туши. Но вполне возможно, что когда-нибудь они пожелают, чтобы одетая женщина оставалась постоянным и прозрачным намеком на раздетую. На чьей стороне окажется тогда преимущество, – на стороне ли молодой маникюрши с ее роскошной грудью, или на моей? Боже мой, как утомительно думать!"

Двумя комнатами дальше, в своем кабинете работы Мажореля, г-н де Шансене разговаривает по телефону.

– Это вы, Шансене? Знаете, у меня до сегодняшнего утра не работал телефон.

– Отчего?

– Из-за пожара на станции Гутенберг.