– Любишь ли ты, любишь ли ты жизнь?

И я сказал:

– Да. Каждый миг ее, и тот, что причиняет боль, и тот, что приносит радость, каждое ее мгновение, будь оно прекрасно или отвратно, легко или тягостно. Люблю во всей ее полноте.

Вдруг откуда ни возьмись объявился микроб, нахальный, дерзкий от сознания своей силы, насмешливый, высокомерный самец. Вот он поднимает свою шляпу, приветствуя пустоту.

– Доброе утро, Бен, – говорит он. – Увидимся через четверть века.

– Доброе утро, – отвечаю я и успеваю заметить, как он борцовским прыжком набрасывается на самую прелестную из своих товарок, стискивая ее в своих объятиях, безудержно, неумолимо, словно Бог, осыпая поцелуями вселенную, отгоняя от себя пустоту, поглощая все формы, красоты, энергию и ее самое. Вот он расхохотался от безумного вожделения и обернулся, чтобы крикнуть мне:

– Через четверть века, Бен!

Я видел, как он умирал, хохоча, и сказал:

– До встречи через четверть века.

А вот – рыба, полна изящества, горделива, как взгляд Бога, она проплывает беззвучно, движения ее отточены, величавы, она мала, но необъятна, безмолвна, но красноречива, тверда, она проворнее, чем мысль, более дерзновенна, чем собственная смерть.

– Доброе утро, Бен, – сказала она. – Я увижу тебя через мгновение – спустя двадцать пять лет. Я увижу тебя в море твоих глаз, в мимолетном движении твоей руки, в тысяче поворотов твоей головы.

– Доброе утро, – отозвался я.

Я видел, как переметнувшись в более совершенную оболочку, она умирала со словами:

– Скоро ты вспомнишь это свое изящество.

– До свидания, – попрощался я.

А вот выползает земноводное, перебирается из ручья в долину, из вод – на земную твердь. Улыбаясь, всем своим существом оно играет формой и переливается цветами земли, листвы и камня, солнца и воздуха.