— Ну, хорошо, Франсина. Разве ты не видишь вокруг, в чем тайна моей веселости. Посмотри на пожелтевшие султаны вон тех далеких деревьев: ни одно не похоже на другое. Когда смотришь на них издали, как будто видишь старый гобелен в каком-нибудь замке. Взгляни на эти живые изгороди: за ними каждую минуту может оказаться засада шуанов. И когда я смотрю на этот густой кустарник, мне мерещатся стволы ружей. Как хорошо, что вокруг нас опасность, непрестанно возрождающаяся опасность! Всякий раз, как дорога принимает мрачный вид, я все жду, что грянут выстрелы, сердце мое бьется, и еще не изведанное ощущение волнует меня. И это не страх, не опьянение радостью, нет, это нечто другое, более высокое — это волнение всех чувств, всего, что движет мною, — это жизнь!.. Как же мне не радоваться, когда я хоть немного всколыхнула свою жизнь.

— Ах, какая вы жестокая! Ничего не хотите мне сказать. Пресвятая дева, — добавила Франсина, горестно поднимая глаза к небу, — кому же она откроется, если таится от меня!

— Франсина, — серьезным тоном сказала незнакомка, — я не могу признаться тебе в моих намерениях: на этот раз они ужасны.

— Зачем же нарочно творить зло?

— Что поделаешь? Я часто ловлю себя на том, что думаю я так, как будто мне пятьдесят лет, а поступаю, словно пятнадцатилетняя девочка. Ты всегда была моим разумом, бедная моя Франсина, но в этом деле я должна заглушить голос совести... А это мне не удается!.. — прошептала она, помолчав, и глубоко вздохнула. — Как же ты хочешь, чтобы я вдобавок еще взяла себе такого строгого исповедника, как ты?

И она ласково похлопала Франсину по руке.

— А разве я когда-нибудь упрекала вас за ваши поступки? — воскликнула Франсина. — У вас даже зло какое-то милое. И столько я молюсь за вас святой Анне Орейской, что она, наверно, даст вам отпущение грехов. Да вы же видите, — разве я не еду с вами по этой дороге, не зная, куда вы держите путь?