В порыве нежности она поцеловала ее руки.

— Что ж, — промолвила Мари, — ты можешь покинуть меня, если твоя совесть...

— Полно, замолчите, сударыня, — прервала ее Франсина, сделав обиженную гримаску. — Но неужели вы не скажете?

— Ничего не скажу! — твердо ответила девушка. — Только знай, что это дело мне ненавистно еще больше, чем тот человек, который своими медоточивыми устами разъяснил его мне... Буду откровенна и признаюсь тебе, что я не сдалась бы на их уговоры, если бы не увидела в этом гнусном фарсе сочетания ужаса и любви. Оно и соблазнило меня. Я не хочу уйти из этого мира, не попытавшись нарвать в нем цветов, и я надеюсь, что теперь это совершится, хотя бы ценою моей жизни. Но, ради доброй памяти обо мне, не забывай, что, будь я счастлива, то, даже увидев над своей головой страшный нож гильотины, я не согласилась бы принять на себя роль в этой трагедии, ибо это трагедия... А теперь, — добавила она с невольным жестом отвращения, — если б ее отменили, я бросилась бы в Сарту, и это не было бы самоубийством, — я еще не жила.

— Святая Анна Орейская, прости ей!

— Чего ты испугалась? Ты же знаешь, что жалкие превратности домашней жизни не возбуждают во мне страстей. Это нехорошо для женщины, но моя душа созрела теперь для чувств более высоких, для испытаний самых тяжких. Возможно, что и я могла бы стать кротким созданием, подобным тебе. Зачем я поднялась выше или опустилась ниже уровня, назначенного моему полу? Ах, как счастлива жена генерала Бонапарта! Нет, я, видно, умру молодой, если уж дошла до того, что меня не страшит эта веселая прогулка, на которой придется испить крови, как говорил бедняга Дантон. Но забудь все, что я сказал тебе, — это говорила пятидесятилетняя старуха. Слава богу, скоро опять появится пятнадцатилетняя девочка.