В течение трех недель Саймон и мисс Гритс (именно так он всегда думал о ней, несмотря на их близость) работали в полной гармонии. Его жизнь перевернулась и переменилась. Больше он не валялся в постели, хмуро готовясь к наступающему дню; больше он не говорил каждое утро, что должен уехать за город и закончить книгу, и каждый вечер возвращался в ту же городскую квартиру; больше он не сидел за ужином, лениво препираясь с Сильвией; не стало и вялых объяснений по телефону. Вместо этого он следовал весьма несуразному распорядку, чтобы в любое время спешить по телефонному вызову на совещания, которые редко проводились, в Хэмпстед, на студию, в Брайтон. Он долго работал, вышагивая по гостиной, мисс Гритс тоже шагала взад-вперед у другой стены, а мисс Докинс покорно ютилась между ними, пока они вдвоем диктовали, исправляли и перекраивали свой сценарий. И были несуразные обеды, и насыщенные, циничные любовные эскапады с мисс Гритс. Он нерегулярно перекусывал невообразимой едой, трясся по предместьям в автомобиле сэра Джеймса, расхаживал по ковру, диктуя мисс Докинс; на опустевших съемочных площадках забирался в декорации, которым, казалось было суждено пережить гибель цивилизации. Он впадал как и мисс Гритс в недолгое беспамятство, и часто пробуждался удивленно, обнаруживая, что пока он спал, вокруг него выросла улица, пустыня, или фабрика.