Эдди улыбался во весь рот; водянистые глазки его блестели.

— Ах, друзья, вы и не знаете, до чего вы были изумительны сегодня! — запел Эдди. — Но послушайте, раз вы сделали первый шаг, зачем медлить? Почему вы колеблетесь? Зачем заставляете спасителя страдать? Ведь он ждет, он томится по вас! Вы нужны ему, ребята, ваша сила, таланты, ваш ум — все, чем мы так восхищаемся…

— Что-то здесь воздух стал слишком тяжелый, — заметил Джим Леффертс. — Какой-то специфический запах… да, явно разит рыбой! — Джим соскользнул с сиденья и направился в передний вагон.

Элмер потянулся было за ним, но Эдди плюхнулся на место Джима и продолжал безмятежно верещать, а его сподвижники склонились над ними с нежнейшими, елейными улыбками, от которых Элмера мутило не меньше, чем от вагонной качки.

Несмотря на все свои храбрые речи, Элмер отнюдь не разделял того глубокого презрения к церкви, которое питал Джим. Элмер Гентри боялся церкви. Она воскрешала перед ним детство… Мать, иссушенная ранним вдовством и тяжкой работой, — ее единственной отрадой были библия и церковные гимны. Когда ему случалось не выучить урок, заданный в воскресной школе, она плакала… Церковь… Поглядишь наверх — голова закружится! Целых тридцать футов до покрытых причудливой резьбою стропил… Величественные и громогласные священники, рисующие страшные картины возмездия, которое грозит маленьким мальчикам, если они воруют арбузы или занимаются биологическими экспериментами где-нибудь за сараем… Тягостные минуты «второго обращения»

Эти воспоминания, словно туча, вставали из-за его спины и нависали над ним, и развеять их он, несмотря на всю свою показную храбрость, был не в силах.

Эдди Фислингер как личность вызывал у него лишь презрение, представляясь ему чем-то вроде кузнечика, которого он не без удовольствия раздавил бы ногой. Другое дело Эдди Фислингер — проповедник, вооруженный библией в переплете тисненой кожи (шелковая