закладка с бахромкой и самодовольный глянцевый блеск страниц), такою же точно библией, какой потрясали его наставники в воскресной школе, внушая ему, будто вездесущему господу ничего не стоит в любой момент застигнуть врасплох маленького мальчика и прочесть самые сокровенные его мысли, — этот Эдди был лицом, облеченным властью и силой, и Элмер тоскливо прислушивался к его словам, не ощущая особой уверенности, что сам в один прекрасный день не наденет чистенький сюртучок и не превратится в гнуснейшего праведника, живущего чистенькой и скучной жизнью.

— И помни, — ныл Эдди, — сколь опасно отдалять час покаяния! Ибо сказано: «…ты не знаешь ни дня, ни часа, когда господь твой призовет тебя к себе». А вдруг наш поезд потерпит крушение? Сегодня же!

Поезд, как нарочно, воспользовался моментом и накренился на повороте.

— Видишь? Какую же вечную жизнь ты себе готовишь, Сорви-Голова? Неужели ради попоек и кутежей стоит вечно гореть в геенне огненной?

— Ох, заткнись ты! Не слыхал я, что ли? На это сколько хочешь возражений… Вот постой, попрошу Джима, он тебе расскажет, что говорит насчет ада Боб Ингерсолл.

— Ну да, еще бы! А известно тебе, что на смертном одре Ингерсолл призвал сына, покаялся и умолял парня поскорее сжечь все его нечестивые писания и спасти свою душу?

— Ну ладно… Черт… Мне что-то сегодня неохота толковать о религии. Кончай, и все.

Но у Эдди как раз была большая охота потолковать о религии, и именно сегодня. Он вдохновенно размахивал библией, приводя одну за другой бесконечное множество цитат самого неприятного свойства. Элмер старался не слушать, но заткнуть Эдди рот у него не хватило энергии.

С каким облегчением он вздохнул, когда поезд дал последний толчок на станции Гритцмейкер-Спрингс! Здание вокзала, похожее на грязный деревянный ящик, на платформе под ногами чавкает слякоть, мигают керосиновые фонари, но здесь его ждет Джим — верное прибежище от каверзных богословских вопросов. И, бросив Эдди яростное «Пока!», Элмер, пошатываясь, зашагал прочь.