– А куда садиться? – спросила темненькая.

– На землю, балда! – прошипела светленькая. – Устраивайтесь на диванчик, дорогая.

– Я любовалась вашим прекрасным боярышником, – сказала темненькая.

– Да, прелесть. Хотите взять с собой?

– Конечно! Можно?

И она стала пробираться наружу. Светленькая накинулась на нее.

– Не смей ничего делать, пока я не велю! – прошипела она. – Вернись и сядь на место. Ну конечно, – произнесла она громко. – Я велю садовнику нарезать для вас букет.

Кареглазая юркнула под дерево и снова села. Она оробела и смутилась, будто и впрямь сидела в гостиной, не зная, куда девать руки. Светленькая играла с блеском – интонации и жесты у нее были просто безупречные. Горничная принесла чай, и светленькая произнесла со слащавой любезностью:

– Вам с молоком и сахаром?

Темненькая, задрав платье, принялась возиться с резинкой на трусах и вопроса не слышала. Светленькая взглянула на нее и снова накинулась.

– Сейчас же опусти платье! – зашипела она. – Все видно.

– А что мне делать. Резинка на трусах ослабла.

– Ты что, очумела?! Кто в гостиной задирает платье? Мы же светские дамы!

– С ними такое тоже бывает.

– Да ты что?! Дамы обязаны чинно сидеть, вести светские беседы и помнить про хорошие манеры.

Темненькая сдалась. Видно, ее утомляло и сбивало с толку жеманничанье светленькой, да и вообще роль светской дамы. Она украдкой поглядывала то на цветы терна, то на синее небо, то на цветы в банке.

– Молока и сахару? – повторила светленькая.

– Да, будьте любезны.

Чашек не было; светленькая запаслась камешками, и они стали печеньем. Темненькая сидела, зажав камешек в руке. Ее подружка держала печенье кончиками пальцев, откусывая его крохотными кусочками, оттопырив мизинец, и жевала, жеманно улыбаясь. Неожиданно она заметила, что темненькая ничего не ест и не пьет, и с таким упреком взглянула на нее, словно та совершила тяжкий грех против этикета.